СКАЗКИ ДЛЯ БЫВШИХ ДЕТЕЙ  (рассказы)

Они выросли и уже не играют с игрушками. Они по-прежнему пытливы и на пути к Истине согласны подвергаться опасностям. Знать цель, видеть препятствия и растить волю к победе - их стиль жизни, какой бы фантастической она ни казалась. Они - это те, кто преодолев порог детства, все еще готовы на подвиги.


ПОЛЕТ БЕЛОГО ОРЛА

Взгляд в будущее

Белый Орел мечтал о безграничных возможностях.

– Если бы мои крылья не уставали, я мог бы летать без перерыва; если бы был в состоянии обходиться без воздуха, я бы поднимался выше и выше – за пределы атмосферы; покидая Землю, я полетел бы к звездам... хотя бы к Солнцу...

Старый Филин напряженно смотрел вдаль. За свою долгую жизнь он слышал немало подобных странных мыслей и знал, что трудно предугадать, куда они приведут мечтателя.

– Пока ты в гармонии со своей природой, – сказал он, – она верно тебе служит. Она будет исполнять твои желания до тех пор, пока ты будешь действовать в согласии с ее свободной волей.

Орел поднял одно крыло и провел взглядом от его основания до последнего пера на конце: белое оперение щедро отражало солнечные лучи и, казалось, само готово было засиять так же ярко.

«Если бы мои крылья были подобны солнечному огню, я мог бы свободно полететь к Солнцу», – подумал он и обратился к Филину с вопросом:

–Могу ли я изменить свою природу, если пожелаю?

Глядя на далекую вершину горы, Филин едва ли был способен рассмотреть подробности – до того ослепительно сверкал ее белоснежный покров. Однако неподвижный взгляд его огромных глаз заставлял верить в безграничность его прозорливости.

– Если ты хочешь приблизиться к чему-то недосягаемому, стань одной с ним природы, – сказал он. – А значит, начни представлять, как его природа становится и твоей тоже. Знай своего кумира и зови его с любовью – так ты привлечешь его внимание, и он откроет тебе путь.

Этот странный разговор, возможно, получил бы продолжение, если бы Филин, у которого от слепящего солнца заболели глаза, не улетел прочь.

Оставшись один, Орел взглянул на вершину и подумал, что для начала хорошо бы так же сиять в солнечных лучах, как этот белый крепкий покров, чья природа, по всей видимости, была чем-то сродни огню.

Сон

Однажды Белому Орлу приснилось, что он взлетел на самую высокую гору и, едва достигнув вершины, камнем полетел вниз.

Путь

Белый Орел лежал, беспомощно распластавшись на земле. Чувство необычной тяжести было крайне неприятным и подавляло морально. Стоило пошевелиться, как мимолетная догадка вдруг обратилась в реальность: теперь он обитает в другом теле...

Большое, неповоротливое, лишенное возможности летать, оно не позволяло видеть далеко, его слух улавливал лишь малую часть доступных ранее звуков; краски природы потускнели, а сама она казалась теперь лишенной смысла.

Незнакомое прежде чувство страха поглотило Орла и держало в своем плену, пока чей-то бодрый голос не вывел его из оцепенения:

– Эй, брат, не собираешься вставать?

Это было первым удивительным открытием, которое сделал Белый Орел в новом теле: он мог не только слышать, но и понимать речь человека.

– Несмотря на то, что ты сейчас довольно жалок, вижу, мы с тобой одной породы. Я здесь освоился раньше тебя, потому буду за тобой приглядывать.

Незнакомец помог Белому Орлу подняться, и, когда тот прочно встал на ноги, отстранившись от него, заметил:

– А ты – хорош. И выше меня, и красивее... Но это не имеет никакого значения – опыт в теле человека у тебя нулевой. Потому я, Серый Ястреб, так и быть, стану твоим опекуном.

В свою бытность птицей Орел знавал одного ястреба и особо не жаловал его: тот отличался немалой дерзостью, хотя и сметливости ему было не занимать. Но подходить с предубеждением к явлениям жизни означало для Орла потерять доверие и к своей природе. Без этого доверия ни подняться на высоту, ни парить над землей он бы не мог.

Серый Ястреб многому научил Белого Орла. Например, по выражению глаз распознавать истинную сущность человека, его намерения. Обучая использовать силу тела, он рассказал Орлу и о силе мысли: как и любой иной элемент природы, мысль должна гармонировать с ней, не разрушая то, чему не время быть разрушенному, и утверждать лишь то, что служит общей пользе.

Белый Орел стремительно осваивал человеческий опыт, но не был застрахован от ошибок.

Однажды у Храма Всех Птиц он столкнулся с нищим. Тот выглядел совсем озябшим, и Орел отдал ему свою теплую куртку, недавно подаренную Серым Ястребом. Позднее он увидел того же человека, валяющегося в окружении пустых бутылок из-под хмельного напитка. В другой раз Орлу не заплатили за работу, которую он выполнял с большим усердием в течение долгого времени. Но хуже всего обстояло дело с противоположным полом. Серый Ястреб предупреждал его не раз:

– Как бы тебя не тянуло к ней, не делай ничего, пока не узнаешь что она за человек.

Говорить-то он говорил, однако сам первый знакомил Орла с женщинами.

– Зачем ты это делаешь? – однажды спросил Орел Ястреба. – Тебе обязательно обнаруживать мои слабости?

В его голосе звучал вызов, он был полон решимости избавиться от навязчивой опеки своего легкомысленного товарища.

– Брат, ты не можешь избавиться от меня, как не можешь в одночасье избавиться от своей низшей природы. Пока тебя будет тянуть к удовлетворению твоих желаний, ты сам не сможешь уйти от меня.

В словах Ястреба чудился подвох, и это только подзадорило Орла:

– Я больше не стану видеться с женщинами, но и тебя видеть не желаю.

Изобразив на лице наигранное удивление, Ястреб сделал прощальный жест рукой.

– Что ж, благодарю за все, – попрощался с ним Белый Орел, еле сдерживая победную улыбку: он был твердо уверен, что впредь никогда не станет идти на поводу у людей, подобных Ястребу.

Отправляясь куда глядят глаза, Белый Орел думал:

– Когда я был птицей, моя животная природа не досаждала мне: я убивал, для того чтобы прокормиться; спаривался, чтобы продолжить род, – это совершенно не противоречило ни моей природе, ни моему окружению. Но что делать теперь, когда мое стремление войти в сферу чистого, непорочного света снова и снова угашается наплывом желаний человека-животного?

– Попробуй посмотреть на все другими глазами, – раздался вдруг знакомый голос.

Орел обернулся, рассчитывая увидеть Серого Ястреба, однако к своему удивлению обнаружил, что позади нет ни единой живой души.

– Ты не хотел видеть меня, и теперь не видишь, – продолжало звучать в голове. – Но на поверку оказалось, что я никуда не делся. А все потому, что ты не меняешься. Если откажешься меня слышать, то и не услышишь. Но это вовсе не означает, что я покину тебя просто потому, что ты этого хочешь.

Белый Орел всегда бесстрашно принимал любые вызовы: верно, отныне он будет вынужден жить под неусыпным надзором ястребиного ока, и все же опыт подсказывал, что и сопротивление ветра можно обернуть в свою пользу.

– «Смотреть другими глазами» – что ты имеешь в виду? – переспросил он.

– Просто представь, что ты – птица. Не мне тебе рассказывать, что видит орел, когда летит высоко над землей. Знаешь ведь, что во время охоты он замечает только добычу, но опускает многие второстепенные детали.

– Ты хочешь сказать, что я должен постоянно быть в напряженном состоянии охотника, устремленного к одной цели?

– Именно. Более того, ты должен наблюдать за происходящим так сказать «с высоты орлиного полета», не вовлекаясь, образно говоря, в житейскую область пасущихся овец и собак, их стерегущих.

Белый Орел задумался: годы наблюдения за обитателями равнин давали ему понять, в чем были их слабые стороны. Наиболее уязвимыми становились они, когда теряли свои цели, а их ценности размывались под наплывом общих настроений. Выходит, теперь он должен учиться по-орлиному неусыпно быть сосредоточенным на цели, стать невовлеченным и непредвзятым, и, как бы его ни тянуло к привлекательным сторонам жизни, не привязанным ни к кому и ни к чему. Эх, если бы это было так легко...

– Что же ты сам – птица высокого полета – все еще летаешь так низко? – обратился он к Ястребу.

– Попробуй – узнаешь, – сухо ответил тот.

Судя по тону, его никак нельзя было назвать человеком, удовлетворенным состоянием своего сознания, но, как успел заметить Белый Орел, в этом сознании всегда имелась лазейка, в которую допускались разного рода «приятные мысли».

– Только и всего: надо быть честным с собой и идти к цели, никуда не сворачивая, – решил Орел и ускорил шаг.

Добравшись до Храма Всех Птиц, от нижней его части, предназначенной для любых посетителей, он сразу же направился в гору, к верхнему храму, построенному для избранных.

– Существует еще и третий храм. Он невидим и потому недосягаем для обычного человека, – сообщил ему служитель, преградив путь ко входу.

– Назад я не вернусь. Вместо того, чтобы раздумывать над возможностью полета, пора, в самом деле, взлететь, – решил Орел и обосновался на лесистом склоне.

Прислонясь к шершавому стволу горной сосны, он со стороны наблюдал за жизнью монахов. Чем бы они не занимались, состояние глубокого спокойствия выдавало их погруженность в молитвенный настрой. Это побуждало Орла прислушиваться к собственному сердцу, которое при мысли о высоких сферах отеплялось, отрешая его от всякого умствования и порыва к внешнему действию. Не раз его обращение к глубинам духа прерывалось ворчанием Ястреба:

– Так мы скоро с голода сдохнем... Жажда замучила... Давай спустимся к ручью, напьемся воды... Ты – глупец, ты не сможешь, просто ожидая, войти в святая святых...

Три дня и три ночи просидел Белый Орел под раскидистой кроной старой сосны, обращаясь к небу сердцем. Голос Серого Ястреба умолк уже на исходе вторых суток, но мысль о том, что он, Орел, должен наконец обрести крылья, только крепла.

На рассвете каждого дня, обнаруживая около себя сосуд с водой, которой ему хватало с избытком, он мысленно благодарил своего благодетеля и хотел бы отдать ему должное при личной встрече. Однажды ранним утром он увидел женщину, идущую издали вниз по склону, и подумал, что это она носит ему воду. Но по мере того как ее фигура становилась все более явственной, выяснилось, что руки ее свободны от какой-либо ноши. Женщина приближалась, и в теле Орла стали ощущаться – то тут, то там – незнакомые вибрации. Острое переживание сковало не только его тело – казалось, душа тоже замерла в ожидании чего-то, что не может быть постигнуто разумом.

Как будто отозвавшись на его внутреннюю дрожь, воздух перед глазами Белого Орла стал радужно трепетать, мешая рассмотреть лицо женщины, ее действия. В какой-то момент Орлу вдруг почудилось, что женщина взмахнула руками и широкие рукава ее белого платья взмыли вверх, как огромные крылья птицы. Вспышка плазменного света отделила его от незнакомки, и он даже не заметил, как она исчезла.

Ему хватило здравого смысла не паниковать, когда он уразумел, что свет взорвался не снаружи, но внутри, у него в голове. Ослепительное свечение застило все вокруг, и Белый Орел поймал себя на мысли, что может ослепнуть.

– Не волнуйся, скоро все пройдет, – пришла спасительная мысль.

– Ты только посмотри, как прекрасно пламя, которое ты вызвал! – догнала ее другая.

– Но оно не принадлежит мне...

– Прими, сколько сможешь!.. – озарилось сознание нежданной радостью, но не выдержав ее накала, утратило ясность.

Был ли то сон или всплыло давнее воспоминание, но он вдруг увидел себя, молодого орла, кружащего над гнездом белой цапли. Матери-цапли не было поблизости, и ничто не мешало ему похитить ее подросших птенцов. На мгновение оторвав взгляд от гнезда, он вдруг увидел радугу в небе. Но тут же, следуя своей природе, устремился вниз, чтобы не упустить добычу. На подлете к гнезду, однако, путь ему преградило энергично рассекающее воздух крыло – серый ястреб не готов был уступить ему легкую поживу. Бой с ястребом завершился поспешным бегством последнего. Впрочем и орла, задетого когтями брата-хищника, перестало привлекать гнездо, над которым уже обеспокоенно кружила мать-цапля.

– Похоже, я выиграл бой с Серым Ястребом, – очнулся от наваждения Белый Орел.

Подивившись ощущению реальности видения, Орел осмотрелся и к большому удивлению обнаружил себя стоящим у двери, за которой голоса, собранные в хор, исполняли торжественный гимн. Поддержанные звучанием разного тона колоколов, они опять возбуждали странные вибрации в теле Орла. Он уже был готов потянуть ручку двери, чтобы присутствовать на службе, когда сзади на его плечо легла чья-то властная рука.

– Не входи, – приглушенно зазвучал голос. – И не оборачивайся, – добавил он. – Просто стой и слушай отсюда.

«Когда Орел отказался от мысли разорить гнездо Белой Цапли, увидев радугу в небе, – речитативом выводили поющие, – Белая Цапля в благодарность решила исполнить мечту Орла – ускорить его полет к Солнцу. “Пусть скорее станет человеком”, – решила она. И Белый Орел стал человеком и пришел в Храм Матери Белой Цапли. Пусть войдет, путь открыт!»

Рука, которая покоилась на плече Белого Орла, подтолкнула его вперед, и он стремительно прошел сквозь запертую дверь, не успев удивиться такому способу проникновения. И все же удивиться ему довелось: в месте, куда он попал, было абсолютно темно и тихо.

Тот же голос, сопровождавший его до двери, немного рассеял его недоумение:

– Служба уже закончилась. Если хочешь присутствовать на ней в следующий раз, ты должен научиться зажигать светильники огнем своего сердца. Это твое задание.

Голос умолк, и Белый Орел почувствовал, что остался в кромешной тьме совсем один.

– Что за странное задание, нужно ли понимать его буквально? – недоумевал он.

В попытке обнаружить светильники, Орел ощупью пробирался вдоль стен. То и дело останавливаясь, он вставал на цыпочки и вытягивал руки вверх, обшаривая неровную поверхность. Отважившись оставить надежный ориентир, он двинулся по центру помещения, встречая на своем пути лишь деревянные колонны, о которые не раз ударялся. Последний обследованный им угол заставил его решить, что помещение пусто и выполнять задание следует, заостряя мысль на ментальном способе зажжения огней. Едва он пришел к такому выводу, как в темноте раздались шорохи. К ним присоединились невнятные обрывки речи и звуки, похожие на хлопанье крыльев.

Холодок, скользнувший вдоль позвоночника, заставил Белого Орла собрать все свое мужество и бросить тьме вызов:

– Кто ты?! Выходи, не таись!

Тьма не заставила себя долго ждать. Обнаружив просветы, она показала, что помещение – от низа до верха – заполнено вороньем, чьи глаза блестели злобой, а острые, металлически сверкающие клювы напоминали ножи, направленные к Орлу.

Одна из птиц, выделившись из общей массы, стала расти в размерах и вдруг предстала в образе человека.

– Оставь эту затею, просто сдайся, – сказал Черный Ворон, обращаясь к Орлу.

Ледяной холод сковал тело Белого Орла, говорить ему было трудно:

– Ты не сможешь предложить мне ничего лучше света и жизни. Жизнь и есть свет.

Ворон саркастически улыбнулся. Полуобернувшись, он отвел руку назад и показал на свою свиту:

– Свет свету – рознь. Посмотри, как блестят эти клювы, – это они тут все освещают. Мой свет легко получить, но тот, что предложено тебе зажечь, добывается ценой жизни. Я несказанно щедр и готов отдать тебе мой свет даром.

Вкрадчивая, обольстительная речь ядовитым дурманом проникала в мозг, заставляя цепенеть тело и гася сознание. Орел чувствовал, что теряет контроль над собой, а, может быть, умирает. Но уйти вот так было все равно, что стать легкой добычей мрака. Нужно было зацепиться за что-то мыслью, во что бы то ни стало удержать сознание. Спасительная мысль явилась нежданно – в памяти вдруг возникла давняя легенда.

«Когда Черный Ворон собрал вокруг себя несметные стаи, мир окутала кромешная тьма. Матерь Белая Цапля бесстрашно встала перед ордами и сказала, обращаясь к Черному Ворону: “Что бы ни удумал, изгоню тебя и тьму, тобой порожденную”. Потом Она взмахнула одним крылом, и Черный Ворон исчез в белом пламени, а когда взмахнула другим крылом, исчезли и все его приспешники».

Вспыхнул яркий свет – Белому Орлу пришлось крепко зажмуриться, но как только его веки закрылись, он тут же сообразил, что источник света находится в нем самом. Мгновение спустя свет взорвался множеством белых точек, заставив Орла инстинктивно открыть глаза.

Совсем опомнившись от потрясшего его явления, он с удивлением прислушался – голос его последнего провожатого выносил вердикт его действиям:

– Брат, ты не справился с заданием – не зажег светильники в храме. Теперь ты свободен.

Сильный толчок рукой выдворил Орла за пределы помещения. Стоя на коленях на верху лестницы, он смотрел на каменные ступени, вырубленные в неподатливой горной породе, и представлял, как легко сбежать по ним вниз. Шаг, другой, за ним следующий... – и он будет свободен от бремени непосильного задания, от ощущения своей несостоятельности. Но сможет ли он освободиться от желания измениться, перестать стремиться к обладанию огнем, родственным чистому огню пространства?

Поднимаясь на ноги, Белый Орел все еще медлил в нерешительности. Удары колокола, возвещающие о начале службы в верхнем храме, заставили его встрепенуться. Он вдруг резко обернулся и побежал назад к храму. Нисколько не задумываясь о правомерности своих действий, изо всех сил толкнул входную дверь. Массивная с виду, она поддалась неожиданно легко, как будто была сделана из картона. Сила, вложенная в толчок, заставила Орла пролететь вперед и упасть ничком. Не смея поднять голову от охватившего его благоговения, Белый Орел прислушивался к звукам храмового пения. Звучал гимн Великой Матери.

«Матерь Великая, в чьем лоне зреют миры, Ты умножаешь Красоту. В своем подвиге Ты неутомима и живешь во всех мирах как неиссякаемая Радость. Ты – воплощенная Любовь, и плодишь бесчисленные формы любви, называя их своими детьми. Огненные, они порой забывают об этом и припадают к Твоим ногам, чтобы Ты напомнила им об их природе, о способности любить. Даже не представляя себе, как ярко могут сиять силой своей любви, они страдают от темноты и холода в сердце.

Матерь Великая, пусть все услышат Твой мощный Зов, пусть почуют силу Твоей Любви, пусть уверятся в своем сыновстве и как один устремятся в Твои чистые сферы, чтобы любить и творить в гармонии с Тобой, с Твоим Творением.

Славим Тебя, Матерь Великая, сердца отдавая на служение Тебе!»

Полет

Зажженный солнечным огнем, ослепительный белый покров на вершине в этот день сиял особенно сильно.

Глаза Старого Филина, неотрывно глядящего вдаль, быстро устали от блеска. Он повернулся к Белому Орлу и спросил:

– Ты, правда, решил это сделать?

Не ответив, Орел приподнял одно крыло, как бы проверяя его готовность.

– Похоже, мы больше не увидимся... – в застывшем взгляде Филина мелькнула тень тоски.

Орел поднял и опустил крылья, но после, словно бесповоротно решившись, взмыл в воздух и полетел прямо, по направлению к далекой вершине.

Старый Филин смотрел ему вслед, пока стремительно удаляющаяся точка не слилась с блестящим навершием горы. Провожая Белого Орла он размышлял о том, как обретение безграничных возможностей связано с достижением вершины.

– Похоже, по-настоящему свободным можно стать тогда, когда одолеваешь одну высоту за другой. Сначала покоряешь гору, потом летишь за пределы Земли, а там и до Солнца рукой подать... Нужно только, чтобы вместе с желанием свободы нашлась отвага, решимость к дальнему полету. Отвага растет из любви, от притяжения к высотам. Чем больше любви, тем больше отваги и больше свободы...

Высокого тебе полета, Белый Орел!

ДОМ

Когда-то в моем доме было светло и комфортно. Радость узнаваний, встреч и прощаний – все нанизывалось на единую нить подвижной, полной очарования новизны жизни. Но с некоторых пор блестящие бусины событий стали тускнеть, и многие из них, будучи по своей природе уникальными, стали казаться скучным повторением найденных ранее.

Незаметно в дом начали проникать неприятные личности, намекающие на свое тесное родство со мной. Появляясь внезапно, они оставались рядом до тех пор, пока энергия их страстных желаний не исчерпывала себя. Но даже после того, как они покидали меня, воспоминания о нерадостных встречах вязали на нити жизни узлы, препятствующие простому собиранию жизненного опыта.

Новый узел

Он взял с полки чашку и поставил передо мной. Чашка была пустой. Я не знал, кто он; не знал, почему в чашке ничего не было. Я задал ему вопрос, но он ничего не ответил. Он смотрел куда-то мимо меня и, казалось, вообще отрицал мое существование.

Включив новости, я уселся на диван перед телевизором. Неизвестный сел рядом. В руках он держал пакетик с орешками. Глядя пустым взглядом на экран, он доставал лакомство из хрустящей упаковки и не спеша отправлял его в рот. Сладковатый запах орехов разбудил мой аппетит, и я подвинулся ближе, чтобы разделить с ним вечерний перекус. Однако незнакомец продолжал игнорировать меня: не проронив ни слова, он решительно отвел мою руку от пакета.

– Вот же… – в возмущенном уме мелькнул огонь раздражения и тут же погас: появление дамочки «не попадайся мне под горячую руку», не раз гостившей в моем доме, могло еще больше испортить этот вечер.

По телевизору показывали репортаж с места боевых действий. Снова стреляли, снова кто-то пострадал… Я вдруг поймал себя на мысли, что меня это почему-то мало волнует. Неужели я стал таким же холодным, как мой неслучайный гость? Неужели вынужденное пребывание в одной и той же обстановке без возможности что-либо изменить действовало так отупляюще?

Персиковый сад

Окна моего дома выходили в персиковый сад. Взгляд, устремленный в заоконье, бегло скользил по коротким стволам и тонким веткам, останавливаясь на зеленых кронах. Присматриваясь к изогнутым узким листьям, я надеялся приметить значимые перемены: будь то появление росы, шевеление листьев в ветренную погоду или новые, осенние, краски. Но увы, сад за окном был так же неизменен, как и обстановка моего дома.

Стоило однажды разбить любимую чашку с голубым оленем, как наутро она оказывалась целой и стояла на своем месте. Опрокинутая мебель, изорванная одежда… – все восстанавливалось в прежнем виде, едва наступал новый день. Какие еще нужны были доказательства того, что мое окружение, которое я не в силах был изменить, закреплено управляющей силой для воплощения некоего плана, смысл которого был далеко не ясен.

Опыт молитвы

После свидания с Равнодушным, чье упорное нежелание сочувствовать весь вечер дышало на меня зимним холодом, наутро мне остро захотелось услышать теплые слова ободрения – совсем как тогда, когда в моем доме побывала Матушка. Задушевная беседа с ней прогнала тоску, наполнила сердце горячим желанием освободиться от оков самости. Вне сомнений, эта удивительная встреча состоялась сразу после того, как впервые в жизни я прочитал молитву. Быть может, поэтому дальнейшие мои попытки обращения к светлой сущности жизни нередко отягощались ожиданием видимых воздаяний. Следствия бывали самыми разными. Из них самым приятным было появление белого голубя. Птица летала по дому, билась в окна, желая вылететь наружу, и затихала лишь тогда, когда я снова принимался читать молитву.

Пытаясь преобороть свою привязанность к результатам, я старался обращаться к воображаемому идеалу – Богу с чувством наиболее искренним. «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое…» И все же, наполняя пространство словами молитвы, я нет-нет да и бросал беглые взгляды по сторонам: не появится ли поблизости живая душа. Однако никто не приходил, и жалость к себе стала затуманивать мое внутреннее небо. Если так пойдет дальше, скоро здесь появится Рёва – несносный орущий ребенок, утишить которого можно было совсем ненадолго – конфетами или мороженым. Стоило поскорее успокоиться, и по привычке я поспешил к холодильнику, с некоторых пор удивительным образом исполнявшему любые мои гастрономические прихоти.

Едва дверца холодильного шкафа приоткрылась, высветлив яркую упаковку клубничного десерта, откуда-то сзади донеслось жалобное мяуканье. Я обернулся. В метре от меня на полу лежала горка грязно-белой шерсти и замирающим голосом подавала сигнал о помощи.

– Господи, какой же ты грязный и… фу-у… весь вонешь. Тебя нужно сначала вымыть…

Пока я оценивал ситуацию, существо смотрело на меня больными, голодными глазами, и этот страдающий взгляд ломал все мои поведенческие стереотипы – я поспешил напоить и накормить бедолагу. Из-за того, что во рту у него было мало зубов, кот пережевывал корм очень медленно. «Ешь, ешь…», – подбадривал я. – «Как только справишься, я тебя сразу же выкупаю». Как будто догадавшись о моих намерениях, кот оторвал голову от миски и снова пристально поглядел на меня. «Не о том ты печешься, человече», – читалось в его взгляде.

– Ну уж, извини, к ветеринару я отнести тебя не смогу, мне отсюда не выйти. Может, волшебник-холодильник выдаст нам какое-нибудь кошачье снадобье?

Но холодильник явно не был настроен на то, чтобы отвечать на неопределенные запросы. В ответ на мою просьбу о «лекарстве для кошек» он показал свое чистое, пустое нутро. «И снова пустота… Мир не хочет давать мне то, о чем я прошу…»

Из задумчивости меня вывело кошачье мяуканье. В нем как будто бы звучало слёзное: «Погладь меня…» «Хуже не придумаешь: прикасаться к такой грязи!» – взбунтовалась присущая мне брезгливость. – «Не слышу, ничего не слышу!» Но кот продолжал слабо мяукать, тревожа мой внутренний слух все той же просьбой.

– Ладно, я поглажу тебя, – я подошел к коту и, словно заключая с ним сделку, сказал:

– Может, ты подскажешь, как мне все-таки выбраться отсюда.

– Погладь меня… – снова жалобно попросил кот.

– Ну вот, заладил, – сказал я, усаживаясь возле него на пол. – Хоть ты и вонючка, придется погладить тебя, чтобы ты, наконец, угомонился.

Дотронувшись до комковатой, грязной шерсти, я отвернул голову в сторону, не в силах вынести тошнотворный запах, который она издавала. Машинально водя рукой, я думал о том, что есть во мне что-то хорошее, о том, что я способен к сочувствию…

Из-за неудобной позы в теле вскоре появились признаки онемения. Поднимаясь на ноги, я с удовлетворением отметил, что кот должно быть уснул – он лежал, умиротворенно положив голову на лапы. Но что-то в его позе меня все же насторожило.

– Ты помер что ли?.. Ты, в самом деле, мертвый! – вдруг догадался я.

Слезы подступили к глазам: было жаль бедное животное и себя тоже было жалко – по всем параметрам выходило так, что положение мое становится все более безвыходным, а сам я в своих глазах – еще более ничтожным. И я заплакал, позабыв о своих опасениях вызвать Рёву или нарваться на Обжору, который, страстно утешаясь, мог часами не отходить от холодильника.

Отмывая руки, постоянно принюхивался: отвратительный запах не уходил. «За что мне это!» – ударил я, в конце концов, по рычагу смесителя. Резко повернувшись, я наткнулся на табуретку и вместе с ней полетел на пол. Падая, вдруг почуял, что досаждавший мне запах ушел, а в воздухе разлит легкий цветочный аромат.

Дзинь! – тонкий звон заставил меня насторожиться: быть может, мой дом посетил некто особенный... Большинство своих гостей я уже давно встречал без удивления или страха, однако появление этого вызвало во мне целый фонтан эмоций. Замерев от восторга, я смотрел на стоявшего посреди гостиной... ангела – в ореоле серебристой ауры, с сияющими крыльями. Он показал пальцем на мертвого кота, и безжизненное грязное тело сразу ожило, шерсть очистилась и заблестела и, поднявшись на все четыре лапы, кот подбежал к своему благодетелю и стал ласково тереться о его ногу.

Ангел смотрел на меня с состраданием, как будто не кот, а я был сейчас мертв. И я вдруг понял, что упустил свой шанс.

– Но я всего лишь человек... Я не ангел и даже не ветеринар, что я мог сделать? – пытался оправдаться я.

Но ответ ангела, в силу того ли что безмолвная речь его собратьев непонятна людям или же потому, что люди не в состоянии услышать ее, остался для меня загадкой. Позже я пришел к выводу, что поддержать жизнь в умирающем теле я никак бы не мог. От меня требовалось лишь ободрить уходящую душу – доброй мыслью или простым сочувствием. Подарить благое напутствие душе, переходящей в мир иной, – один из знаков сострадания, которые я до сих пор искал в себе с особым вниманием.

Эта мысль пришла мне на ум, когда я сидел на подоконнике и, не особо приглядываясь, смотрел на привычную картину за окном. Сад был как будто все тем же, но мое стремление проникнуться состраданием, похоже, в нем что-то неуловимо изменило. Словно художник, копируя картину, добавил какой-то особенный штрих. Этим незначительным штрихом оказались крошечные зеленые плоды, обильно усеявшие каждое дерево… С тех самых пор, едва открыв глаза или, сделав, какое-нибудь доброе, по моему разумению, дело, я бежал смотреть: подросли ли миниатюрные завязи на персиках. Однако крохотные плоды долго не изменялись в размерах.

Помощник

Однажды я понял, что пассивное ожидание не может дать стойкого улучшения внутреннего мира человека, – ни ожидания, ни мечтания, ни какое-либо иное действие, в которое не вложена благая сила, не являются рычагом, освобождающим от заточения в мире зримой материи и преобразующим духовную природу. И тогда я решил постараться: все то хорошее, на что я только был способен, я взялся выполнять с большим усердием и самоотдачей. И как только я сам с собой об этом договорился, в моем доме появился Помощник. Нельзя сказать, чтобы это было какое-то определенное лицо, но каждый, кто с этих пор неожиданно приходил в дом, помогал проявляться разным сторонам моей личности, побуждая избавляться от слабостей и концентрироваться на расширении сознания.

Однажды меня разбудил громкий стук. Полуодетый я выбежал в гостиную и пораженный увиденным застыл на месте. Посреди комнаты танцевал красивый арабский жеребец, управляемый ловким наездником. Возмущению моему не было предела.

– Эй ты! – обращалась к всаднику дамочка «не попадайся мне под горячую руку». – Ты в своем уме?!

Всадник, смеясь глазами, бодро парировал:

– Разве не весело? Ты только посмотри, какого красавца я привел, как замечательно он танцует!

Конь, и правда, умело перебирал ногами и подскакивал на месте, оставляя после каждого удара копытами вмятины в полу. Не в силах пережить всей этой чертовщины, разъяренная женщина начала швырять в наездника всем, что попадалось ей под руку. Молодой человек, смеясь, виртуозно уворачивался от летящей в него домашней утвари, не оставляя попыток своими безрассудными выходками вызвать веселье.

– Мадам, вам не кажется, что не он, а это мы с вами дураки? – обратился я к дамочке, когда она взяла краткую передышку. – Вы уже должны были заметить, что абсурд, в котором мы живем, не может быть больше того, чем он есть. Как бы мы ни протестовали, вселенная явно не собирается прекращать применять насильственные, или, правильнее сказать, исправительные меры в отношении нас. Это значит, что пора смириться и начать действовать в согласии с ее законами.

После моего монолога, исключительно по инерции, дамочка швырнула в наездника еще пару вещей и затем, устало опустив руки, ретировалась в сторону спальни. Я, наконец, почувствовал облегчение и еще – утвердился в мысли, что настоящее смирение рождается не тогда, когда ты бесстрастно соглашаешься со всем, что привходит в твою жизнь, но, когда из сочувствия к происходящему становишься сознательным соучастником, показывая это на деле. И я мысленно поаплодировал Помощнику, который только что настойчиво предлагал мне отказаться от прилипших ко мне стереотипов.

Размышляя таким образом, я отправился к приветно горящему солнцем окну. Персиковый сад в обрамлении блестящей темным лаком оконной рамы сиял выбеленными стволами и свежестью изумрудной листвы. Присмотревшись, я заметил, что некоторые из многочисленных плодов опали, а оставшиеся подросли и округлились. В этот момент мне остро захотелось оказаться по ту сторону стен и потрогать руками маленькие персики, но увы...

Освобождение возможно

Пассивное созерцание жизни по телевизору – в художественном или документальном выражении – и мое пусть даже сочувственное к ним отношение никак не влияло на деревья в саду. Уверившись в этом, я был особенно благодарен Помощнику, который привлекал меня в свою антерпризу, побуждая мои мысли стать действенной силой.

Однажды Помощник появился в моем доме в виде девочки. Малышка все время хныкала и спрашивала, где ее мама. От мороженого и конфет она отказалась. Вместо нее ими воспользовался Рёва, который оказался тут как тут, едва я почувствовал свою беспомощность. Он шел по пятам за девочкой, везде оставляя розовые следы от быстро тающего в его пухлых ручках мороженого.

Бог позволял безумным вещам твориться на моих глазах, но и подсказывал верное направление приложения сил. И поскольку обнадеживающие перемены в моей жизни, как я успел убедиться, зависели от конкретных действий, я решил, что, даже не зная своей роли, стану третьим участником этого маленького театра.

Пока Рёва, расстроенно шмыгая носом, отправился к холодильнику за очередной порцией мороженого, я подошел к девочке и спросил:

– Малышка, что ты хочешь, чтобы я сделал?

Девочка, продолжая, как заведенная, вопрошать «где моя мама», в том же тоне вдруг произнесла: «Возьми меня на ручки». Я поднял малышку на руки и, не представляя, чем ее развлечь, подошел с ней к окну:

– Гляди, там сад, а в саду – персики, – показывал я. – Я думаю, что там за деревьями стоит твоя мама. Какое-то дело задержало ее, но я уверен, что она уже идет сюда, чтобы тебя обнять.

– Давай скорей пойдем туда! – закричала вдруг девочка.

– Но мы не можем... – растерялся я.

Но девочка меня не слушала. Она выскользнула из моих рук на подоконник и каким-то чудесным образом проникла за стекло. Там, на свободе, совсем недолго мелькало ее пестрое платьице, пока она не исчезла среди деревьев.

Не поддавшись порыву немедленно последовать за эксцентричным Помощником, я больно ударился о стекло, когда позже решил повторить его фокус. Болезненная шишка на лбу нуждалась в охлаждении, и я поспешил приложить к ней мешочек со льдом.

– Вот так же спешно нужно действовать под влиянием импульса высшей интуиции. Подходящий момент всегда срочен, но промедление может привести к провалу и даже к смерти.

Да, я ошибся в этот раз, но не был огорчен, скорее обнадежен: только что на моих глаза свершилось чудо, которое показало, что освобождение возможно. При условии, что буду действовать, как настоящий герой – решительно и безоглядно полагаясь на Высшую Волю.

К новой жизни

Помощник не переставал удивлять меня своими выходками и однажды явился в моем доме в виде компании из двух парней и двух девушек. Поскольку я сам был еще далеко не стар, я стал присматриваться к девушкам, и одна из них, Лада, привлекла мое внимание.

Желая показать себя гостеприимным хозяином, я рассказал гостям о неисчерпаемых возможностях своего холодильника, и они – рады стараться – стали наперебой заказывать разнообразные блюда и напитки. Только Лада оставалась в стороне, участливо улыбаясь моему стремлению заинтересовать ее. И я старался, как мог:

– Вы, наверное, уже знаете, что из этого дома мне нету хода. Да тут в общем-то полный комфорт: еды сколько хочешь; все, что загрязнилось или сломалось, на другой день снова чистое и целое; можно днями отдыхать, ничего не делая... Хотите остаться здесь, хоть бы на несколько дней?

Не ответив на мой вопрос, девушка лишь отрицательно помотала головой. Удивляясь своему упорству, я продолжал забрасывать ее вопросами:

– Я вам не нравлюсь? Я – старый, скучный?

Но моя собеседница, улыбаясь, продолжала качать головой, оставляя меня в недоумении.

– Эй, Капитон, – сказал я себе, – оставь это ребячество. Будь откровеннее. Покажи Помощнику, что ты в курсе его проделок, – и я стал в самых уморительных выражениях рассказывать Ладе о пляшущем коне, веселом наезднике и обезумевшей от раздражения дамочке.

Слушая мою историю, Лада задорно смеялась, но потом ее милое лицо вдруг стало серьезным и она сделала неожиданный вывод из всего мной сказанного:

– Но разве этот дом и все эти люди не ты сам? Щедрость и чистота этого дома – твои, ирония и мудрость – тоже принадлежат тебе. Конечно, есть и разные недостатки, о которых ты умалчиваешь, но они не главное. Самое важное – это то, к чему ты стремишься.

Вопросительное выражение ее глаз предполагало, что я должен ответить, однако в этот момент наша уединенная беседа была прервана вторжением подверженной безумному веселью остальной компанией. Напившись вволю алкоголя из не знавшего отказа холодильника, молодые люди изо всех сил старались развлекать единственную компанейски настроенную девушку. Когда этого показалось им мало, они решили и нас с Ладой увлечь в круг своего веселья. В тот момент, когда пьяное внимание коснулось Лады, улыбка на ее лице погасла.

– Эй, Помощник, что ты этим хочешь сказать? – размышлял я, наблюдая, как Ладу расстраивает вызывающее поведение ее приятелей. – Неужели я должен набить тебе морду в лице одного из особо рьяных молодчиков, чтобы защитить лучшую из твоих ипостасей от тебя самого?

Занятый раздумьями, я не заметил, как вторая барышня – подружка Лады, мечется у плиты, стараясь погасить загоревшуюся в ее руках прихватку. Горящая тряпка, отброшенная в сторону, коснулась шторы, и тут же огонь заплясал вверх, а затем и по сторонам. Все спохватились и забегали, когда пожар уже было не остановить.

Я был уверен, что ни я, ни Помощник в этом испытании, в конечном итоге, не пострадаем – можно расслабиться и ничего не делать. И все же я решил подыграть квартету его эго, который в панике метался по дому.

– Почему они не выбегают наружу, неужели их останавливает наложенное на меня табу на выход из дома? Если я решусь выйти отсюда, может тогда и они будут освобождены?

Замок входной двери никоим образом не желал открываться, и потому дальше я попытался атаковать окна – где табуреткой, где рукой, обмотанной полотенцем. Моей решимости было явно недостаточно. Даже под угрозой заживо сгореть в огне, я все еще не мог поверить, что найду выход.

– Милый мой, хороший... пожалуйста... выпусти нас отсюда... спаси нас... – речь Лады, задыхающейся от едкого дыма, то и дело прерывалась, она шла, спотыкаясь, и, казалось, вот-вот упадет.

Я обнял девушку за плечо и повлек за собой по направлению к персиковому саду...

Выбор

То, что произошло дальше, было никак не связано с предыдущими событиями. Чудесным образом мое сознание обрело возможность созерцать себя сразу в трех местах. В одной картине я наблюдал за собой – паломником у затерянного в горах монастыря, в другой – находился рядом с Ладой и двумя нашими детьми в уютном доме у озера, третья сцена была наименее радужной, и в ней я был кем-то вроде медбрата в полевом госпитале далекой страны, среди незнакомого мне народа. Если в первых двух эпизодах в моей душе царили радость и умиротворение, то последний отзывался болью в сердце и колоссальным напряжением.

Очнувшись, я обнаружил, что сижу под персиковым деревом. Плоды его были спелыми и такими крупными, что некоторые ветки сгибались под их тяжестью почти до земли. Глядя на кремово-оранжевые бархатистые персики, я счастливо улыбался: мой старт оказался удачным. Теперь я свободен и могу выбирать.

Необходимость выбора не заставила себя ждать: в мессенджере меня дожидались три сообщения. Лада писала, что согласна на свидание со мной. Бывший сокурсник предлагал лететь с ним в Тибет. Было там и объявление о наборе желающих пройти ускоренные курсы младшего медперсонала с последующим направлением в больницы страдающей от войны страны.

Я был настолько взволнован происходящим, что лицо мое залила краска. Подставив его дуновению свежего ветра, я смотрел в синее небо и наслаждался свободой и предвкушением остроты переживания счастья в будущем. Когда эйфория немного пошла на спад, я задумался о трех вариантах будущего. У меня было четкое ощущение, что все, показанное мне в видении, было так же реально, как и то, что происходило со мной сейчас. Тогда с чего же мне начать?

В счастливые моменты жизни хочется идти по пути наименьшего сопротивления. Мой выбор был очевиден: я собрался пойти на свидание с Ладой. Как только зыбкая недавно мысль приняла четкие очертания, что-то пролетело перед глазами и, слегка задев кончик носа, шлепнулось на землю. Бомбой, которая едва не травмировала мое лицо, был большой персик. Он был еще неспелый и потому не разбился. Это новое чудо – ответ персикового дерева на мою мысль – подогрел мое любопытство в отношении мистического опыта, и я решил вновь испытать судьбу.

Стоит ли мне полететь в Тибет и найти духовного учителя? Едва я представил этот сложный и маловероятный ход в своей судьбе, как тотчас же к моим ногам подкатился совсем зеленый плод, который просто не мог и не должен был по причине своей незрелости упасть. И когда я с некоторой опаской послал в пространство неозвученную мысль-картинку о возможной работе медбратом, в мое плечо толкнулось что-то мягкое, после чего, странным образом изменив траекторию, упало мне в руку. Это был очень спелый, быть может с самой верхушки дерева, персик. Он был до того румяным и мягким, что вместо того, чтобы продолжить испытывать судьбу, я принялся есть его, наслаждаясь сладким, ароматным соком.

Ощупывая липкими пальцами твердую косточку, я вдруг понял, что у нее странная форма. Когда я поднес ее к глазам, то несказанно удивился: это семя – необычное и неправильно сформированное – выглядело в точности, как человеческое сердце. Сердце, которому не нужно искать оправдание того, в какой форме оно может лучше всего послужить людям. Что бы оно ни выбрало, каждый его выбор будет оправдан: и тогда, когда оно побудит человека вступить на духовную стезю; и когда вдохновит его на плодотворный союз со второй половинкой и воспитание человеческого достоинства в детях; и когда будет действовать просто и самоотверженно в каждом дне, где даяние будет опережать отдачу.

Постскриптум

Как-то в госпитале у Капитона поинтересовались, почему на шее вместо нательного крестика он носит персиковую косточку в форме сердца. В ответ Капитон лишь улыбнулся. Не отдал он свой талисман и младшей дочери, особенно полюбившей эту, на ее взгляд, милую безделицу и непременно желавшую получить ее в свое безраздельное пользование. Расстался с талисманом Капитон лишь тогда, когда в преклонном возрасте положил его в ступу своего духовного учителя, где-то на высотах Тибета... сердце к Сердцу.











Agni-Yoga Top Sites Яндекс.Метрика