Главная / Великие облики / Бодхисаттва Гуаньинь

БОДХИСАТТВА ГУАНЬИНЬ

Кто такая Гуаньинь? Это женский Логос, «Матерь Милосердия» – так говорится в «Теософском словаре» Е.П. Блаватской. В Китае Гуаньинь (Гуань Ши Инь) – богиня милосердия и сострадания – почитается представителями практически всех конфессий. В буддийской традиции бодхисаттва* Гуаньинь занимает одно из центральных мест и ассоциируется с бодхисаттвой Авалокитешварой**.

Образ Гуаньинь проник и в страны, соседствующие с Китаем, в частности в корейской традиции известна богиня милосердия Кваннон, в японской – Каннон, помощница Будды Амитабхи.

Н.К. Рерих подчёркивает тождественность Гуаньинь и Матери Мира: «Даже в почти мусульманском Кашгаре притаилось дальневосточное верование. Там же увидели Гуаньинь – Матерь Мира...»* «Образ Матери Мира, Мадонны, Матери Кали, Преблагой Дуккар, Иштар, Гуаньинь, Мириам, Белой Тары, Радж-Раджесвари, Ниука – все эти благие образы, все эти жертвовательницы собирались в беседе, как добрые знаки единения. И каждая из них сказала на своём языке, но понятном для всех, что не делить, но строить нужно. Сказала, что пришло время Матери Мира. В улыбке единения всё стало простым»**, – пишет Николай Рерих. «На всём Востоке и на всём Западе живёт образ Матери Мира и глубокозначительные обращения посвящены этому высокому Облику. Великий Лик часто бывает закрытым, и под этими складками покрывала, сияющего квадратами совершенства, не кажется ли тот же Единый Лик общей всем Матери Сущего!»***

* * *

Бодхисаттва Гуаньинь через раскрывшийся лотос своего сердца придала форму бесформенному и поэтому стала «той, кто слышит плач мира». Она олицетворяет облегчение страдания и стала основным фактором, который организует распространённый элемент преданности, характерный для поздних учений Будды.

Обет, данный ею, звучал так: «Пока существует пространство и пока остаются в мире живые существа, до тех пор буду оставаться в нём и я, дабы рассеять его невзгоды».

В Китае Гуаньинь стала важным духовным и общественным явлением, которое рисовало идеальную Чистую землю — наилучшую среду для совершенств, обретаемых в практике посредством глубочайшей работы, предполагающей углублённое сосредоточение, — озаряемую светом сердца, вбирающую в себя, по некоторым сведениям, сферу земных звёзд; конечно, психическую реальность; и, несомненно, сущность сердца, которая проходит через рождение и смерть.

В «Лотосовой сутре» впервые говорится о том, что женщины способны достичь просветления. В самый ранний, индийский период развития буддизма бодхисаттва сострадания обитал в теле мужчины, представленном в образе Авалокиты (сокращённое имя Авалокитешвары). Таким образом, Гуаньинь воплощает в себе как мужские, так и женские стороны, которые объединяют целое.

Порой считается, что Гуаньинь — поскольку на протяжении многих веков, прежде чем родиться в китайском коллективном сознании в своей нынешней женской форме, она была мужчиной, — создала идеальный баланс между инь и ян, анимой и анимусом, что идеально подготовило её, как многие полагают, к тому, чтобы стать Буддой настоящей эпохи. Гуаньинь — первая женщина, которую признали буддой.

Её, вознесённую до положения богини миллионами благодарных, почитают за тот свет, который она приносит, за ощущение защищённости, которое она дарит многочисленным людям. Она считается безопасной гаванью сердца. «Лотосовая сутра» гласит, что любой, даже представитель «низших» каст, может освободиться раньше старого брахмана, увлечённого игрой с золотым кольцом на большом пальце своей ноги, если целиком посвятит сердце благополучию других и будет действовать из сострадания.

В этой сутре также утверждается, что освобождение привлекается благородным милосердием. Что врождённый дух можно реализовать во внезапной всепоглощающей вспышке ясности. Возник совершенно новый мир духовного равенства!

Происхождение Гуаньинь

Существует множество сюжетов о происхождении Гуаньинь, однако история, имеющая самое большое число версий, — это история о Мяо Шань, сострадательной дочери страшного деспота и узурпатора трона, жившего в один из периодов потрясений в Китае. Размышляя над сочинениями Лао Цзы, Конфуция, Ли Бо, Чжуан Цзы и многих других сердец и умов, Мяо Шань начала ощущать их опыт. По натуре она была поэтом, и её увлекли сочинения Гаутамы Будды. В более поздней «Сутре сердца», которую связывают с преображением Мяо Шань в Гуаньинь, содержится Праджняпарамита, также известная как «Сутра Гуаньинь», которую и в наши дни поют во всём буддийском мире.

Мяо Шань родилась в культуре Мяо, известной своим анимистическим почитанием всего живого, которая была унаследованной почвой её духовной памяти.

По традиции клана Мяо при рождении Мяо Шань было посажено дерево, и после её смерти его должны были срубить, чтобы изготовить из него гроб. Мяо Шань росла, и вместе с ней росло древовидное растение Ficus Religiosa, дерево бо (дерево бодхи).

Хотя Мяо Шань жила в атмосфере гнева и насилия, всё же она находила время, чтобы сбегать из дворца и гулять в лесу, где заботилась о молодом деревце, росшем на залитой солнцем поляне, которое она считала Древом жизни, а также обо всех священных природных стихиях, которые окружали и питали его. Она пела для него как для средоточия мандалы лесных духов. Собирая камни из окрестного ручья, она выложила тропы, напоминавшие лабиринт, которые выходили из «сердца» дерева. Каждый день она бродила по этим тропинкам, и её песни и пути, исходившие из центра, распространялись всё дальше. Её отец предполагал, что Мяо Шань давала волю рыданиям во время частых исчезновений в лесу; на самом же деле она переживала блаженство и глубокую взаимосвязь со всеми проявлениями жизни.

В детстве она имела обыкновение сидеть под деревом и разговаривать с тиграми и тигровыми лилиями. Цветы кизила расцвечивали её шелковистое покрывало в пятнистой тени. Больше всего ей нравилось лежать, укрывшись в пёстрой тени, когда свет ярко и нежно танцевал сквозь её мечты о сияющей земле для тех животных, которых она любила и берегла. Такова была её первая мечта о мирах грядущего сознания.

Мяо Шань показалось, что она слышит, как большой карп кои выплыл на поверхность пруда неподалёку и его губы произнесли слово: «Помни». Она всегда восхищалась умом и прямолинейностью карпов. Рыбы казались счастливее большинства людей.

Стрекозы погружали свои длинные крылышки в воду и писали поэтические формулы на благо воздуха, жаждавшего слышать их музыку; жужжание и гул цветных вспышек со сказочными крыльями окутывал гриву пришедшего льва на мерцающей поверхности воды. Всё звучало. Насекомые, рыбы и пруд — у всего была своя музыка. Мяо Шань пела гармонию.

Раненые птицы со сломанными крыльями садились на её одеяло и ждали. Их маленькие полые косточки, предназначенные для полёта, почти мгновенно соединялись и вставали на место, словно время становилось податливым в её ладонях, когда она молилась, чтобы они взлетели — в своём теле или покинув его.

Будучи ещё ребёнком, она постигла многое. Она осознала хрупкость жизни и боль, таящуюся в сострадании. Её руки, мягкие, словно пух, успокаивали птиц, когда те выздоравливали или умирали, всегда окутанные светом её терпеливой доброты.

К ней, бывало, подходили дикие звери, затем останавливались — не из страха, но из почтения к её грёзам, не желая их прерывать. Когда она поднимала голову, к ней приближались лиса и кролик, рыжая рысь и лягушка-бык, словно первые солнцепоклонники. Неслышно вдыхая, Мяо Шань слушала всякую неповторимую песнь так, что её сердце способно было расслышать скорбь мира. Иногда песни неожиданно звучали в унисон, что заставляло её рассмеяться, а тёмно-зелёные копья листвы над её головой трепетали в её благословляющем мир дыхании.

Те немногие люди, которым по закону было позволено находиться рядом с ней, дивились, что она была столь беззаботным ребёнком, хотя дворец окутала тёмная пелена.

Забыв о своём отце-деспоте, Мяо Шань с рук кормила оленя во внутреннем дворе, и обычно её сопровождал внушительных размеров дикий кабан, чью сломанную ногу она обернула в бамбуковые листья и зафиксировала шёлковой лентой. Из-за своей лёгкой хромоты он становился ей ещё милее. Довольно любопытно было видеть, как Мяо Шань и её друзья-животные вместе отдыхают у ручья, видеть, как дикий кабан громко похрапывает с одной стороны, положив ногу ей на колено, в то время как тигр, которого она воспитывала с детства, к тому моменту ставший уже значительно крупнее её, растягивается и мурлычет с другой стороны.

Осенью, когда ей шёл девятый год, однажды она дремала при лунном свете, и изумрудно-зелёный маленький уж в поисках тепла свернулся у неё под рукой и неподвижно лежал, пока один из слуг во дворце не разбудил её. Мяо Шань подумала, что он довольно милый, и, легко взяв его в свою ладонь, украдкой пронесла в свою спальню. Положив ужика в карман рубахи своей шёлковой пижамы, она легла на спину, чтобы поспать, и сказала своим мыслям разбудить её, если она начнёт переворачиваться, что может навредить этому прекрасному созданию. Ночью она просыпалась несколько раз, когда её плечо стало склоняться к матрасу, но сердце будило её. Утром её друг с гладкой зелёной кожей всё так же спокойно спал на дне кармана.

Многие недели они, как ей казалось, были неразлучными друзьями, и он учил её сохранять совершенную неподвижность даже во сне. Так она впервые научилась йоге. Она кормила его муравьиными яйцами до тех пор, пока не освободила, позволив ускользнуть в душистую траву. От крошечного создания в огромном мире она получила посвящение, и ужик уполз под дерево, чтобы навсегда остаться в сердце Мяо Шань. Она узнала, как контролировать ум и какой драгоценной может быть тишина.

Существует много историй об отношениях Мяо Шань с земноводными и другими созданиями, сердца которых ближе всего к земле, — древнеиндийскими мистическими нагами, переносящими энергию, — это энергетические каналы, пронизывающие человеческое тело и живую землю, — которых часто изображают в виде огромных кобр, заботливо укрывающих разных божеств, например Шиву. И, конечно, существами, исполненными самой большой духовной силы, с которыми Мяо Шань общалась на протяжении всей жизни, были добрые драконы Южного моря.

После её превращения в небесную бодхисаттву Гуаньинь ходили слухи, что Мяо Шань часто посещает людей во сне в виде животных, чтобы вдохновить их быть посланцами её сострадательной заботы о земле. Время от времени она появлялась в виде золотистой змеи — которая поначалу пугала, а затем очаровывала, чтобы продемонстрировать природный страх, а затем — любовь, таящуюся в её безграничной красоте. Тема страха, превращающегося в любовь, — очень распространённое наставление, которое она предлагала многим. Временами она также являлась в форме тигра или пантеры, чтобы показать, что любящая доброта способна облагородить дикую пустыню между сердцем и умом, отпуская всё, что не позволяет двигаться дальше, за пределы известного.

Когда Мяо Шань вошла в пору юности, было слышно, как в своей комнате она читает вслух любимую гатху, тихонько напевает или поёт гимн. Её отец, который с презрением смотрел на духовные увлечения дочери, будучи правителем, на руках которого было немало крови, чувствовал страх, видя, как она заботится о лесных животных, и с насмешкой говорил, что она сможет «сойти за местную», если вскоре не выйдет замуж за «сильного воина».

Он хотел иметь сыновей, две другие дочери разочаровали его, поскольку рожали «только девочек», а он вскоре хотел передать трон наследнику!

Отец, пытаясь сломить волю Мяо Шань, заставлял её выполнять работу, которую считал «рабской», — вычищать помои из конюшен, что более богатые придворные восприняли бы как грязное унижение; для неё же это было благодатью. Мяо Шань любила лошадей. И тогда, чтобы всё-таки заставить её исполнить его приказание — по его настоянию выйти замуж, хотя это и шло вразрез с её желаниями, он отправил её на кухню — работать вместе с настоящими рабами (военнопленными и брошенными наложницами).

Однако отлучение от дворцовой роскоши не наполнило её сердце жалостью к себе, как он рассчитывал, а только развило в ней глубокое сострадание к своим униженным товарищам, и она стала ещё сильнее ощущать родство с несчастными, которых она всеми силами старалась поддерживать.

Её забота о рабочих на кухне и в конюшне — она, как могла, помогала им с работой и слушала о горестях «нижестоящих» — только усилили гнев её отца и убедили его, что ей позарез нужен «сильный мужчина, который принудит её соответствовать высокому положению». Он также чувствовал, что вполне готов казнить Мяо Шань, если она не уступит его требованиям, не даст ему последний шанс заполучить наследника-мужчину, чтобы продолжить свой род.

Но его намерениям не суждено было сбыться, поскольку она выступила против привычного социального фашизма, когда дочери должны были выходить замуж в угоду отцовским союзникам, а сыновья — умереть в битве. И он стал размышлять, что ещё можно сделать, чтобы вынудить её исполнить его решение.

Однажды утром Мяо Шань проснулась, увидев сон о том, что небесные существа манят её подойти ближе, обнимают её. Она испытала то, что знала всегда: бесконечная любовь врождённой божественности — это бесконечность, дарованная ей, чтобы она разделила её со страдающим миром. Забывшись в экстазе, она могла бы свободно уплыть в небесные сферы, но чувствовала, что не может покинуть землю, — ведь нельзя же покинуть беспомощного ребёнка.

Она понимала, что её устроит только монашеская жизнь. Хотя другие девушки, ослеплённые желанием, мечтали о романтической связи, ей казалось, что по природе её влечёт глубокое безмолвие, звучащее в унисон с духом.

В то время как её сёстры фантазировали о юных офицерах и статных принцах, она задумывалась о природе сердца бодхисаттвы. Выбор уже был сделан.

Мяо Шань искала не счастья, но лишь удовлетворения, которое она ощущала, когда помогала другим; потому она уходила в глубины дворца, чтобы встретиться с рабами и работницами, которые тяжко трудились под угрозой насилия, которое ожидало их, вызови они неудовольствие стражников и в особенности её отца. Хотя в первое время она вела себя молчаливо, в силу её честности и доброты несчастные работницы позволили ей трудиться с ними в тёмной кухне у плит и ям для приготовления пищи. Ежедневно она приносила слабым и больным лекарства и мази, пищу и укрепляющие средства, которые удавалось найти. Затем глубокой ночью ей приходилось прокрадываться обратно в свою комнату, чтобы смыть сажу с лица и помыться перед рассветом.

Она также считала, что труд в конюшнях — когда предоставляется возможность — рядом с животными и рабочими, столь восхищавшими её, закаляет её сердце. С каждым днём росла её решимость отречься от мира и посвятить жизнь совершенствованию духа.

Мяо Шань у врат

Царь, который резко отвергал преданное стремление дочери к ведению духовной жизни, запретил Мяо Шань покидать дворец. Она просила позволить ей жить в согласии со своей природой, но он провозгласил тоном, не терпящим возражений, что она должна принять его искажённое представление о дочерней преданности или стать неблагодарной и заслужить проклятие.

Когда она продолжила противиться отцовскому требованию — выйти замуж и родить сыновей, дабы сохранить мощь его династии, царь задумался об отмщении. Он искал адское место, которое бы сломило её дух. Но она стояла на своём, заявляя, что не выйдет замуж и хочет лишь следовать своим путём.

Атакуемая его настоятельными просьбами о замужестве, она наконец будто смягчилась и сказала, что выйдет замуж при условии, что отец найдёт ей мужа, который сможет объяснить ей, как победить страдания, порождаемые болезнями, старостью и неизбежной смертью.

Царю, конечно, не удалось отыскать мужчину, который бы отвечал требованиям дочери, и тогда он, багровый от гнева из-за того, что не в силах разговорами ослабить её благочестие, заставил настоятельницу местного монастыря, угрожая в случае несогласия сжечь дотла её обитель, принять Мяо Шань как послушницу и мучить её, пока воля той не сломится. Он хотел давать ей самые грязные, унизительные задания, которые только можно выдумать, в стремлении сделать её жизнь такой отвратительной, чтобы она сломя голову бросилась домой и подчинилась его воле. И напуганные монахини, обитель которых оказалась под угрозой разорения, изо всех сил старались превратить жизнь Мяо Шань в сущий ад, и поскольку монастырь населяли пятьсот женщин, у них было для этого предостаточно возможностей.

Мяо Шань, которая ни о чём не подозревала, с радостью приняла это предложение уйти в духовное затворничество. Её поселили в крошечную, суровую келью без окон, где постелью служил холодный каменный пол.

Ей наказали до последней песчинки вычистить серый песок из старинных каменных стен строений, и многие недели, хотя она едва не ослепла от каменной пыли, что летела на неё с каждым взмахом метёлки, она упорно трудилась, а после этого ей вдобавок наказали каждым утром и вечером перед сном заниматься уборкой мусора. Она чистила отхожие места и загоны для животных, и, наконец, ей приказали — неважно, устала она или нет, — ухаживать за многочисленными больными и умирающими монахинями.

По ночам её чаще всего резко будили, когда она в измождении спала, чтобы она позаботилась о больных монахинях, без конца выносила их ночные горшки и вытирала с пола кровь, гной и рвоту. Сначала она впала в уныние, и ей пришлось очерстветь, привыкнув к резкому смраду их болезней. Порой она невольно вздрагивала, когда отбросы из горшков проливались ей на руки.

Она увидела, к какой привилегированной и изнеженной жизни её приучили, и поняла, как и Сиддхартха, отрёкшийся от своего дворца и ушедший в несчастный, страдающий мир, что только глубокое погружение в свою врождённую духовную память поможет ей освободиться от отвращения и несчастья. И она начала испытывать проблески радости отречения, о которой говорится в сутрах.

Постепенно при посещении этих комнат недуга, пропахших запущенной болезнью, она перестала испытывать отвращение, но стала ощущать запах беспомощности и нужды. Когда её первоначальное сопротивление исчезло и она стала внимательнее присутствовать в кельях, Мяо Шань увидела, что неясные фигуры на постелях имеют глаза и лица, а дрожащие руки, от которых она прежде отстранялась, протягиваются к ней, нуждаясь всего лишь в человеческом прикосновении. Её сердце открылось.

Опустошая ночные горшки, она вскоре стала замечать, что их ужасное содержимое всякий раз имело разный запах и даже на вид немного различалось. Тогда она стала рассматривать содержимое горшков у окна и отличать один запах от другого — одни источали лёгкий металлический запах, другие были тёмными от крови, что отвечало недугам определённых видов.

Она спросила старых монахинь, за которыми ухаживала, что им известно из традиционной китайской медицины, чтобы понять, какие травы, корни, кора, грибы и листья могут воздействовать на причину кишечного кровотечения, непрерывной диареи, белого цвета испражнений и чёрного цвета мочи. При первой возможности она убегала в лес, чтобы собрать травы, которые, ей казалось, смогут помочь им. Она молола травы под покровом ночи и готовила смеси, облегчающие боль, замедляющие образование корок на открытых язвах, размягчающие засохшую корку вокруг ноздрей или дающие безмятежный сон тем, кому, ей казалось, она в силах помочь. Она терпеливо давала зелья этим серым фигурам, чья вера в сестринское единство едва ли теперь приносила пользу, поскольку из-за инфекций и надвигающейся немощи они остались в одиночестве, с одним лишь чувством краха и разочарования — ибо те, кому они так долго молились, оставили их.

Мяо Шань также прочла всё, что смогла найти, об энергетических точках тела, на которые можно надавливать, чтобы успокоить боль или уменьшить тошноту, но она чувствовала себя беспомощной, и тогда, когда ей не удавалось облегчить их невыносимые страдания, она давала больным лишь свою любовь и молитвы.

Очищая от гноя ужасные пролежни на теле монахинь, она стала петь им о поле Дхармы, Брахмалоке (обители царей Дхармы), Чистой земле, где без всяких усилий достигались идеальные условия для практики и обретения плода.

И порой их боль отступала, и она спрашивала себя, не уловили ли они некий проблеск, не нащупали ли они нечто волшебное, невзирая на долгие болезни и разрушительные последствия старости.

Порой это пение превращалось в речитатив, в неторопливую реку, тёкшую из глубины её благих намерений. В одной келье, где она многие часы пела для долго умиравшей женщины, ей показалось, что загодя наступил рассвет, наполнивший келью сиянием, при котором можно было разглядеть тончайшие черты рождающегося Амитабхи, изображённого на свитке над постелью больной. Однако, когда она оторвала взгляд от смягчившегося лица женщины, за окном всё так же царила ночь. И руки Мяо, пропахшие телесным разложением, поскольку она держала в них руки умирающей, внезапно оказались чистыми, словно она прикасалась к небесному божеству.

Она задумалась, не ощутила ли хотя бы на миг эта несчастная женщина то же самое, ведь тогда она могла обрести уверенность, что даже в смерти она не останется одинокой.

И она плакала не из-за боли, наполнявшей келью, но из-за благодати, которая наполнила их сердца. Когда же она взглянула в глаза этой женщине, в которых многие часы читалось напряжение боли и надежда на скорый конец, они выражали несомненный покой. И вот их обеих в глубинах ада окутала благодать.

Когда старая монахиня умерла, Мяо Шань с нежностью стала омывать её тело и петь ей о её истинной природе, с каждым спокойным вдохом создавая плот, чтобы тот переправил её на другой берег, на котором, как представляла Мяо Шань, было священное место, где монахиня сможет завершить начатое.

Мяо Шань наблюдает

Мяо Шань многое узнавала о природе подлинной молитвы и возможностях медитации любящей доброты, открывающихся в самоотдаче и внимательном служении, поскольку они наполняли каждое её действие в течение дня.

По пробуждении с первым вдохом она вспоминала своё сердце, и оно просило её духовных предков, святых, бодхисаттв и древних будд помочь ей. Любое намерение подкреплялось ясностью и силой любви. Она многое поняла о любви, когда увидела, какими бессердечными могут быть окружающие. Она узнала, что милосердием можно исцелять, как припарками, раны отсутствия, от которых страдали печальные обитательницы монастыря.

И прихожане, часто в отчаянии, приходили оправдываться перед некой силой, превосходившей их собственную. Некоторые из них стенали о своих утратах, сокрушённые жизнью в жестоком мире, и погружались в глубины скорби, умоляя своих божеств в человеческом облике разрешить их насущные проблемы, забывая о своей собственной божественности. Мяо Шань молилась, чтобы они постигли очистительную силу прощения, когда наказывала им повторять молитву: «Сила Бога, любви, — во мне; сила Бога, любви, — повсюду». Другие прихожане, которые уже приступили к этой раскрывающей практике, сидели неподалёку — почти что в ликовании, радуясь самой жизни. Таким образом — думала она позднее — она получила интуитивное знание о том, как освобождать людей из ада, а также — как освобождать обитателей небес от чувства, что они не могут радоваться без причин.

Она также заметила, что чем больше люди развивают в себе способность ощущать боль в своём сердце, тем больше их молитвы наполняются благодарностью, а не нуждой, а их стремление служить другим становится, скорее, даром, чем просьбой.

Созерцая медленное, затруднённое дыхание умирающих, она научилась дышать. Сколько всего было в каждом дыхании — так много, так много! — миры ума и материи в каждом вдохе и выдохе. Дыхание не делилось просто на три счёта. Между одним и двумя были неисчислимые оттенки. И перед всяким вдохом и выдохом возникло побуждающее намерение — вдохнуть или выдохнуть. Перед всяким и любым действием возникало решение: продолжать.

В медитации, во внимательном созерцании, она сосредоточивалась на том, как в дыхании меняется мир, отчётливо замечая, как мысли и чувства пытаются увести её прочь от цели. Она исследовала возникающие препятствия, чтобы ум не заслонял сердце.

И она заметила, что, когда она отмечает намерения в начале и конце каждого вдоха, ей удаётся ещё лучше сосредоточиваться на своей задаче. Что самое удивительное, такое осознание намерения, решения перед действием очистило её поступки и, наверное, во многом очистило то, что многие описывают как карму (она определяла это явление просто как «импульс»).

Поскольку она умела возвращаться в изначальное сердце, каждый закоулок и трещинка учили её.

Она слышала песнопения везде — в главном зале и в тенистых галереях монастыря, на лесной опушке и в окрестных горных хижинах. Драгоценный камень внутри лотоса расцветал везде и пустил корни в её костях, плоти, промежутке между вдохами, когда «Сутра сердца», Праджняпарамита, расцвела в её изначальном сне. Она слышала, как звучат мантры на пыльной дороге, и хвалебные гимны доносятся со спин верблюдов, и святые пилигримы приходят за водой и отдыхом. Отрывки далёких священных книг на языках, которых она не понимала, магическим образом помогали им перебраться по мосту в другие миры.

Она училась у старых нищенствующих монахов, которые пришли из лесов, чтобы погружаться в созерцание перед образом Сострадательного, чувствуя умиротворение в их благодатном присутствии. Они сидели у края творения, зеркально отражая безмятежность, из которой каждое мгновение сотворяются мир и ум.

Некоторые монахи не входили в монастырь и погружались в созерцательную молитву во внутреннем дворике, обращаясь не к некому Высшему существу, но к высшей бытийности; занимаясь духовной практикой не только ради собственного блага, но и ради благополучия других, ради мира и исцеления или ради прощения, с любящей добротой относясь ко всем чувствующим существам.

После нескольких месяцев заботы о пожилой монахине Дипананде, у которой, по всей видимости, была тяжёлая опухоль мозга, Мяо Шань заметила, что женщина начинает страдать от сильных головных болей. Постепенно у неё стала нарушаться речь, и из-за спутанности нервных связей в голове она комкала слова. «Все мои слова рушатся и путаются без священного порядка в воздухе», — говорила она.

«Удивительно, — сказала Дипананда в один из моментов ясности. — Сорок лет я вела молитвы, пела богослужения, руководила другими. Меня называли „матерью песен“, теперь же мой дар обитателям небес — словно порвавшаяся мала, молитвенные бусины, разбросанные тут и там. Мои молитвы распадаются. В них совсем нет смысла. Прошу, помолись со мной».

Мяо сказала любимой подруге: «Мать Будда Майтрея держит тебя в своих объятиях. Она знает твоё сердце. Любовь, которую ты даёшь, выходит за пределы слов. Нет дара больше, чем любовь».

Когда давление в голове Дипананды усилилось, она стала в муках метаться по постели с пересохшим ртом, и капли пота выступали у неё на лбу, от боли она дрожала. Сидя рядом с ней, Мяо Шань следила за её напряжённым от боли дыханием, открываясь безграничной неизвестности. На вдохе она растворялась

В бесконечном сострадании Дипанкары (Будды, который достиг просветления двадцать четыре эона тому назад, как утверждает Гаутама, Будда нашей исторической эры), в честь которого назвали пожилую монахиню. На выдохе она помещала её в объятия универсального качества «того, кого призывают на плач мира», чьё присутствие в вечерней тени было осязаемым. Мяо Шань молилась, чтобы великая безграничность смогла освободить Дипананду от давящих тисков боли.

Она тихонько села и стала петь так, чтобы её голос проникал в сердце монахини. Она не могла сделать ничего другого — только излучать из своего бессмертного центра покой, собиравшийся в келье. Склонившись на колени рядом с пожилой женщиной, она прошептала ей на ухо, словно говорил кто-то другой: «Дипа, Возлюбленная, ангел милосердия рядом».

И вдруг в келье словно изменилась сила тяжести. Лицо пожилой женщины смягчилось, когда отступила тяжесть, вызванная болью. Она погрузилась, казалось, в состояние чистого экстаза.

И на протяжении нескольких часов эта энергия, «сияние», была настолько сильной, что каждая монахиня, которая приходила, чтобы пожелать ей спокойного перехода, оказавшись в келье, не могла не погрузиться в состояние захватывающей, бьющей через край радости. Помещение наполнял золотистый свет, изначальный свет, живущий в сердцевине всех вещей.

Все купались в сиянии, озаряющем изначальное сердце. Весь день люди приходили, садились и спокойно пели у постели монахини. Её келья превратилась в освящённую часовню.

Когда позже лекарь предложил ей средство для облегчения боли, она отказалась, спокойным, безмолвным движением руки попросив собравшихся удалиться. Очевидно, она не хотела смущать или разрушать свой опыт присутствия.

Мяо Шань плакала не из-за боли, которая наполняла келью, но из-за благодати, которая пронизывала сердца присутствующих. И когда она взглянула в глаза той женщины, что прежде были тусклыми от боли, то узрела в них несомненный покой. Вдвоём они погрузились в благодать, в объятия Единого; вдвоём они вошли в рай, пребывая, казалось бы, в глубинах ада.

Когда в келью вошли оставшиеся монахини вместе со скептически настроенной настоятельницей, предполагая, что почуют кисловатый воздух предсмертного упадка, они, вопреки своим ожиданиям, увидели десятки сияющих молодых и пожилых женщин, лица которых излучали энергию, исходившую из общего сердца, единого сердца Божественного, и которых наполняло стремление ощутить лучезарность своей истинной природы, безусловной любви. Такое видение смерти насквозь служит аспекту преданности, отличающему скрытые таинства, которые невозможно описать, но можно пережить как Единство, которое мы именуем Возлюбленной.

Сидя рядом с Дипанандой, соединяя потоки своего дыхания и дыхания пожилой женщины, как если бы помогала роженице, — Мяо Шань называла это «песнопениями у врат», — она продолжала петь, чтобы помочь монахине покинуть тело, пока дыхание той постепенно замирало и она уходила. В третью стражу ночи Мяо бережно омыла тело старухи, песней напоминая ей о её истинной природе.

Словно медленно отступающий гигантский прилив, собрание погрузилось в глубокое безмолвие, и в едином вдохе молодые и старые отпустили напряжение в теле, чтобы ничто не удерживало Дипу. И, продолжая петь, Мяо Шань медленно стала заворачивать опустевшее тело в чистый хлопок.

Будущая юная Гуаньинь была ближе, чем когда-либо, к сути всех вещей.

Для Мяо Шань, когда её будили от небесных видений, уход за слабыми и умирающими, пение разных сутр, к которым лежала её душа, — возможно, их любимых, иногда размышляла она, когда омывала их изношенные тела, — стал ритуалом. Прикосновение милосердной руки благодатью ложилось на их телесные и душевные раны. Вытирая их щёки, хранившие следы слёз, она напоминала болеющим монахиням, чтобы они доверялись своему свету и разделяли своё исцеление со всеми прочими, кто проходит такое же тяжкое испытание.

Дыша вместе с ними, впуская их дыхание в своё тело, она училась чему-то у каждой брошенной сестры и забытой матери, у каждой просительницы, которая разучилась молиться из-за увядания сознания. Она приносила им весть в конце несчастной или благодатной жизни, которую они обычно посвящали милосердию и пониманию, что не нужно ничего в себе менять, чтобы духовные предки их приняли. Им нужно освободиться от потребности в совершенстве и довериться милосердию реальности.

Многие умирающие звали её. Она становилась ангелом.

Песни Мяо Шань о добрых драконах Чистой земли, играющих с жемчужиной великой мудрости, напоминали иным монахиням колыбельные, что матери поют своим детям. А иногда ангелы милосердия из песни начинали подпевать ей, когда на протяжении многих часов она с глубокой нежностью держала за руку умирающую возлюбленную; песня замедлялась и обращалась в шёпот, когда та отпускала священное старое тело.

И она рассказывала им о других мирах, о сферах освобождения, завершённой практики, которая ожидала их в сердцевине Бытия. Об их совершенной изначальной природе, которая проявляется на горах и у рек, где можно бродить в состоянии вдумчивой медитации, о залах, наполненных духами ушедших, умиротворёнными благородной тишиной, которая рождается из коллективного сосредоточения, многократно превосходящего обычное, снимающего завесу, чтобы «видеть, как видит Бог».

И когда они умирали, песня превращалась в песнопение — «Гате гате парагате парасамгате бодхи сваха». «Ушедший, ушедший, ушедший за пределы, полностью ушедший за пределы, просветление, приветствую тебя!» — позднее, став Гуаньинь, она внесла его в свою передачу «Сутры сердца Праджняпарамиты», в эту поразительную ясность совершенства мудрости. Песнопение затихало с каждым часом, и дыхание Мяо Шань соединялось с дыханием умирающих, они становились неразличимыми; одно дыхание, один ум, одно сердце.

И когда её звали, чтобы завернуть в ткань разлагающиеся трупы, она обнимала и укачивала их, словно каждый был её единственным чадом. Она пела гимны и колыбельные и распевала великую мантру освобождения, энергия которой скользила вдоль позвоночника.

Когда настоятельница прослышала, что её жертва ликует там, где ей уготовили адское пекло, она испугалась за свою жизнь. Царь, несомненно, отрубит ей голову, если жизнь Мяо Шань не станет в должной мере невыносимой. Она придумала решение — Мяо должна была заботиться о самых обездоленных: слушать безутешные причитания молодых женщин, которых избивали или насиловали и которые искали прибежища в монастыре. И тогда Мяо Шань, помимо прочего, стала слушать о худших часах жизни этих женщин, непрерывно ощущая дыхание в центре груди, в болезненной точке горя, освобождая путь в своё сердце, чтобы укрыть переживших такую невыразимую боль таинственно-умиротворяющим состраданием своей природы будды, милосердием вечно рождающегося Авалокитешвары. Она укрывала их плащом сострадания, дарованным любовью. И когда некий сокрушённый горем ребёнок, совращённый взрослыми, положил голову на плечо Мяо Шань, она стала Матерью милосердия.

Монахини, которые многие годы в страхе поддерживали жестокий внутренний устав для дочери правителя, полагали, что Мяо Шань готова сломиться в любой момент. Они не ведали, что смогли ответить на её вопрос о том, как с открытым сердцем принимать болезнь, старость и смерть. Осуществляя своё стремление к полноте, она радостно поднималась с холодного пола, готовая служить страждущим и держать за руку несчастных, на которых обрушился безжалостный мир. Её сострадание росло от каждой встречи со страданием, пока монахини, приходившие будить её, не начали замечать, что она уже медитирует, сидит у постели больной или монастырской двери, чтобы приветствовать скорбящих. Иногда она даже стояла у дверей монашеских келий, когда они оплакивали свои сомнения и недостаток веры.

И, исполнившись преданности исцелению всех чувствующих существ в этом мире, который так нуждается в лекарстве любящей доброты, она приняла обет бодхисаттвы: «Пока существует пространство и пока остаются в мире живые существа, до тех пор буду оставаться в нём и я, дабы рассеять его невзгоды».

Она обещала спасти тех, кто едва-едва держится на плаву и почти тонет в бурных потоках бытия. Она протягивала им руку, чтобы направить их на твёрдую почву. Она звонко призывала всех заблудших — из одного лишь сострадания.

Мяо Шань в аду

Царь, ожидавший, что Мяо Шань будет жалобно стучаться в его двери, прося прощения и соглашаясь выйти замуж за любого, кого он выберет, чувствовал недовольство, поскольку его план, очевидно, не сработал. Когда прошло больше года, он впал в ярость и потребовал, чтобы настоятельница объяснила, почему не исполняет его приказы. Та отвечала, что часто спрашивала Мяо, готова ли та вернуться к беззаботной жизни во дворце, но молодая женщина неизменно отвергала её предложение со словами, что она наконец обрела свой дом. Когда царь прослышал, что она хочет продолжать подобную жизнь, не меняя ни одного из условий, в которые её ставили, лишь бы как можно дольше оставаться в обители, он разгневался. Обезумев от ярости, он срубил дерево бо, посаженное Мяо Шань, и приказал казнить её.

Однако тело Мяо Шань, казалось, излучало решимость следовать своему пути, и палачу не удавалось казнить её — притупился топор, сломался меч, разбилось копьё и, наконец, удавка превратилась в цветочную гирлянду.

Её отец приказал казнить палача, поскольку тот не повиновался его приказам. (Здесь в некоторых версиях говорится о небесном тигре, который вмешался, чтобы уберечь её тело от вреда, но, вероятнее всего, её защитила именно сила глубокого сострадания.)

Однако Мяо Шань, которая понимала, что бедняга невиновен, покинула своё тело и приняла обличье смерти, как должны поступить и мы, чтобы защитить безутешного палача от кары. Она взяла на себя кармический долг своего палача и даже, как щедро добавляют, своего отца, чтобы спасти их от грядущих мук. Её безграничное сострадание поглотило жестокость отца, и слёзы палача падали в её тонкие руки, а затем она позволила тяжести их деяний увлечь себя в ад.

Величайшая любовь — любовь, которая спасает других от самих себя либо здесь, либо в другом мире. Разве Иисуса почитают не потому, что, как утверждают, он умер за грехи людей? Даже атеист, не верящий ни в какие россказни, басни и суеверия религий, может уважать это намерение, этот простодушный настрой, когда о других заботятся больше, чем о себе. Существует ли более достойное определение любви, чем милосердие.

И когда Мяо Шань провалилась в бесплодный ад, она увидела, как и в монастыре, что именно втягивало людей в эту ужасающую круговерть. Возможно, ни один мир так не нуждался в сострадании, как этот. Она плакала, когда видела, какой вред бессердечие, скупость, привязанность и насилие обитателей ада причиняли им самим и другим людям. Как их сокрушали, хотя они даже не понимали, за что. Все их израненные маски и истерзанные нервные окончания потеряли чувствительность; вся их безжалостность к себе и другим, что мешала им расправить плечи, восстановить человечность, раскололи её сердце на тысячи осколков, наполняя светом окружающую темноту. И её сострадание, рассеивающее заблуждения, заставлявшие их верить, будто они заслуживают страданий, давало каждому из них место в её безграничном сердце.

И мученики, окружавшие её, умоляли о прощении. Тогда, ощущая, что все они заслуживают утешения в своём стыде и ненависти к себе, она учила их прощать и принимать прощение; освобождаться от напряжения в сердце, что не даёт отпускать гнев и мстительные чувства по отношению к себе и другим. Она вдохновляла их обращаться к сердцам тех, кого они могли ранить словом, делом и даже мыслью, и просить их о снисхождении к своим неправедным действиям; затем она прощала их за те поступки, которые они ещё не могли увидеть.

В аду она учила внимательности к настоящему, в которой обитают все чувства, атакующие ум и разрывающие сердце, в которой обретают прибежище любые болезненные эмоции. Она говорила, что нужно непрерывно сознавать в сердце, что происходит прямо сейчас, — и этот опыт, как мы слышали от одного узника, решившегося внимательно изучить собственные боль, страх, тревогу и страдание, был более болезненным, чем девять лет, проведённые им в ожидании смертной казни.

Она учила обитателей ада сострадать себе и другим, искренне соприкасаться со своими товарищами. Она говорила, что в некотором смысле ад — благоприятнейшее место для практики, ведь причина и возможность прекращения страдания здесь очевидны, как нигде больше. Ад был общиной единомышленников и потерянных душ, воссоединяющихся с собой, развивающих любящую доброту, которую можно отдавать другим.

Она отдавала сердечную гармонию ничтожности ума, когда повторяла им слова Будды: «Ты можешь обыскать весь мир — и не найдёшь никого, кто был бы достоин любви больше, чем ты сам». Тогда они начинали рыдать и не могли прекратить поток слёз. Так совершался первый шаг очищения.

Она завещала продолжать эти удивительные практики до конца своей жизни. И не забывать прощать тех, кого вы ранили, кому навредили, кого обделили доверием в мире. Скажите им: «Прошу простить меня за любой поступок, совершённый мной намеренно или ненамеренно, который заставил тебя забыть о твоей изначальной красоте и ослабил твоё изумление». И, возможно, однажды вы сможете обратиться к себе и, назвав себя по имени, сказать: «Прощаю тебя».

Чтобы стать целым, нужно прожить немало эпох. Мяо Шань простила самому аду его существование.

Она стала вдохновительницей внимательного преображения, которое побудило обитателей ада простить себя, отчего они смогли пойти и учить других этому великому милосердию. «О, что мы делаем друг с другом!» — восклицали некоторые, когда сознавали причину страдания и возможность его прекращения.

Они продолжили путь, и их сердца постепенно стали раскрываться; тогда, прикоснувшись к каменистой почве, она призвала в свидетели землю, открывая око красоты, — на плодородной почве взошли леса, на холсте их ума цветы расплескали краски, сверкающие реки и величавые горы благословляли молнию, прорезавшую небо. Солнечный свет озарил тех, кто истосковался по сердцу и имел уши, чтобы слышать. Те же, кто «ещё не мог видеть», открыли глаза.

Через какое-то время её присутствие проникло внутрь стольких сердец, что проклятые услышали, как в воздухе, прежде зловонном и гиблом, разносится песня. Возможно, то была их изначальная песнь. Музыка, не звучавшая здесь тысячи лет, погасила адское пламя, и цветущий лотос Дхармы пророс в тлеющих углях. Тогда все древние демоны, глаза которых привыкли к темноте, снова начали слышать и видеть; им стало настолько легко, что они смогли понять, что требуется для возвращения в небо, погребённое в их сердцах — почти позабытое. Мейстер Экхарт, выдающийся христианский монах-мистик Средневековья, мог бы здесь сказать, что предпочёл бы оказаться в аду с Иисусом, чем в раю без него.

Проливая милосердие во тьму, Мяо Шань стала бодхисаттвой Гуаньинь.

Она освободила ад с песней:

Сильно же изумился Яма, Владыка преисподней, главный бюрократ, когда осознал последствия пребывания Матери милосердия в аду. В страхе, что, если она останется, он потеряет работу всесильного чиновника и вершителя судеб, он незамедлительно отослал её прочь, отправив в ссылку на остров Путошань в архипелаге Жушань, что в Южно-Китайском море.

Обратив великую трагедию в прекрасную возможность, обитатели подземного мира обрели свободу и смогли подняться в небеса. Превращая пламя в цветы, освобождая их взор от жадности и бессердечия, Гуаньинь дала им защитные мантры и священные песни, чтобы они несли исцеление в лучший мир. Она преобразила ад в рай и, возможно, засеяла почву семенами первых воплощений тех, кто однажды сам даст обет бодхисаттвы. Сколько семян добрых и благородных рождений проросли в момент освобождения из ада?

Стоит сказать, что рассказывают и другую историю о пребывании Гуаньинь в аду. Присяжные адского суда захотели собственноручно убедиться, оправдаются ли слухи о её святости и великодушии, если она столкнётся с безграничным страданием, и потому приблизили её к себе настолько, чтобы получить её благословение, дабы суметь вернуться на землю, освободившись от беспамятства, которое изначально и низвергло их в ад.

Поскольку Гуаньинь защищала свои женские права и не соглашалась выходить замуж против своей воли лишь ради рождения наследника, она считается защитницей прав женщин — и права вообще всех людей — выбирать свой естественный путь, а также защитницей при родах.

Будучи защитницей женщин, она шептала беременным в левое ухо, что они — центр Колеса жизни, главные алхимики, которые объединяют в своей утробе стихии, орошающие семя и дающие ему воздух, что они — Лучезарные. И она пела зародышам в утробе, рассказывала им красочные истории исцеления и напитывала их гены склонностью к милосердию.

Женщины были имуществом, обречённым на роль жён, и супругов им выбирал отец, нередко чтобы улучшить деловые отношения. Чаще всего прирождённым правом их сыновей была гибель на войне или цепи рабства, пока Гуаньинь не предложила альтернативу этой тоталитарной традиции. Отказавшись от замужества и тем более деторождения, она стала образцом личности, следовавшей своему совершенному Дао, душой, преданной делу освобождения от препятствий к освобождению.

Гуаньинь пришла в ад как принявшая обет и вышла оттуда бодхисаттвой, духовной героиней, основная практика которой состоит в служении — с ясным умом и открытым сердцем — всем чувствующим существам, которое определяет приверженность человека в своей духовной практике не только собственному освобождению, но свободе всех чувствующих существ — в любой форме, на любом плане бытия. Это действие из уровня сознавания, призванное освободить всех существ, при этом понимая, что, по сути, всё изначально едино с безграничностью Бытия.

Изгнанная из ада в рай Ароматного острова, священной горы Путо, она ощущала, как дыхание входит в мировую точку скорби, ставшую чувствилищем сердечного центра, она с состраданием и любящей добротой обращалась ко всем чувствующим существам:

Окутав просящего своим покрывалом, она молит, чтобы взошли ростки благодати.

Изгнанная в рай

Взбираясь на священную гору, Гуаньинь обозревала искрящийся мир. Она повторяла Гаятри, отдавая должное восприятию всех чувствующих существ в изначальном уме, из которого сотворена всякая материя: «Земля, Небо, Звёзды, узрите Солнце, источник света, исходящий из сердца Источника, да придаст он форму вашему уму».

Затем она неподвижно села на горный уступ, охраняемый двумя древними можжевеловыми кустами, и медитировала на протяжении десяти лет. Она взращивала в себе милосердие ко всем чувствующим существам, и её тело обросло землёй, а пышные травы поднялись выше её головы. Она обнимала мир безграничным состраданием.

Мяо Шань села на залитый солнцем клочок земли, на уступ у границы моря, и поклялась не вставать с места, пока не обретёт единство с составляющими ума и тела, земли и неба.

На Путошане бодхисаттва дала обет не вставать с места, пока сердце небес не соединится с человеческим сердцем. Смена времён года, приносимые ветром листья, кусочки коры и дрейфующая почва, окутывавшая её, стирали форму Гуаньинь. Шли годы, и наконец осталась только беспредельность, её подстилкой для медитации стала земля, что окружила и обняла её, — прекрасный зелёный холм, где часто отдыхали драконы. Горы и реки были её природой. Её поглотило абсолютное безмолвие, она растворилась в сострадании ко всем чувствующим существам.

Оставив Мяо Шань стражам стихии земли, она достигла пробуждения и встала в покрывале лугов как Будда Бесконечного Сострадания. Освободившись от времени и формы, она сделала достойных посланниками сострадания, исцеляющего мир, и украдкой наполнила благословениями наши мечты, чтобы дать милосердное руководство сердцу ума.

Освободившись из своего кокона, она даёт всякому возможность принять обет бодхисаттвы, который, возможно, позволит приблизиться к осуществлению импульса, именуемого кармой.

Бодхисаттва Гуаньинь, обретшая покой в Дхарме, многие годы излучала сияющую безмятежность, и Будда Гуаньинь говорила: «До Будды — бодхисаттвы и принявшие обеты, которые в этой жизни берут на себя обязательства, а также те, кто начинает действовать на благо всех живых существ, принимая обет бодхисаттвы. Теперь я дам вам этот обет, как ныне его порождают во мне все сострадательные будды».

В последующие тысячелетия Гуаньинь медитировала о благополучии мира, изжив иллюзию, которая порождает рождение и смерть, как и все будды, что предшествовали ей.

Почти любой прообраз духовного пути предполагает, что мы должны пройти через ад на пути к чистой осознанности, неотличимой от безусловной любви, к Чистой земле нашей озарённой природы. В некоторых случаях этот процесс пробуждения и «просветления» является тем, что даосы называют «самосожжением».

Поскольку Гуаньинь достигла неограниченной мудрости и сострадания, многим людям трудно было представить, что она в реальности была просто человеком, проливавшим миллионы слёз на протяжении стольких же жизней, рождающим любую мысль и умирающим любой смертью.

Поскольку она является выражением почти невероятного сострадания, обнимающего всех нуждающихся существ, Гуаньинь иногда изображаютс тысячью рук. Однако, возможно, её сияние иногда ослепляет нас потому, что дело не столько в бесчисленных руках, простирающихся от «нимба света», окружающего её, сколько в непоколебимом намерении принимать каждый призыв, молитву и плач, обращённые к ней. Эти иллюзорные руки, эти лучи света также испускают тысячи посланников сострадания, которых создаёт непосредственное переживание любящей доброты. Окутывающий свет вернулся, усиленный тысячекратно. Такова помощь матери-бодхисаттвы.

И, как гласит легенда, также считается, что она обладает множеством голов, как формы некоторых индийских богов. Думаю, это связано с её способностью слышать плач нуждающихся на всех уровнях, во всех направлениях. Однако если обращаться к многочисленным индивидуальным историям людей, которые, очевидно, спаслись от опасности смерти, многие рассказывают, что она предстала перед ними анфас. Даже те люди, кто встречал её в толчее духовных праздников, говорят, что она смотрела прямо на них.

И, естественно, иногда её описывают как тысячеглазую. Конечно, она имеет тысячу глаз, как и всякая добросовестная мать.

Когда Гуаньинь прослышала о том, что милосердие больше не способно искоренять страдание и даровать радость, она стала плакать и оживлять его смысл в наставлениях своего пути.

Гуань ши инь пуса — призыв, повтор её имени, ведущая мантра бодхисаттвы / Будды Гуаньинь, мантра, которая стремится, ежедневно звуча из уст десятков миллионов, достичь её совершенного слуха.

Источники: «Внемлющая звукам мира». Образ богини Гуаньинь. – Журнал «Восход» № 6 (278), Июнь, 2017 https://rossasia.sibro.ru/voshod/article/51290
Стивен Левин. Стать Гуаньинь. Эволюция сострадания. – «Самадхи», 2023.